Когда я начинаю разбираться в том, как на Руси обращались деньги, меня каждый раз поражает одна деталь: собственного серебра у страны не было вообще. С девятого по одиннадцатый век всё денежное хозяйство строилось на привозном металле. Земля не давала рудников, поэтому в кошельках у новгородцев, киевлян и смолян звенела исключительно чужая чеканка. Сначала по волжскому пути с востока шли куфические дирхемы — с восьмого века поток становился всё плотнее, а к 830-м годам превратился в настоящую серебряную реку. Клады с этими монетами археологи находят по всему северу, от Ладоги до Гнёздова. В обмен на серебро Русь отдавала мех, воск, мёд и невольников, а дань с подвластных племён собирали по шкурке с каждого дыма. Позже, когда восточное серебро начало иссякать, его место заняли западноевропейские денарии.
Мне кажется важным подчеркнуть: такая система ставила страну в полную зависимость от внешних обстоятельств. Князь не мог по своей воле увеличить количество серебра в обороте, но терял его мгновенно, стоило только закрыться торговому пути или обеднеть рудникам Средней Азии. Из-за этого обесценивание денег на Руси шло двумя путями одновременно. Первый путь был медленным и незаметным — счётная единица постепенно теряла вес. Второй путь обрушивался резко, за один сезон, и тогда цены взлетали так, что вымирали целые посады.
1. Громоздкая, но точная система счёта
Если смотреть на древнерусскую денежную систему со стороны, она кажется невероятно запутанной. Но на практике всё работало чётко. По Краткой редакции Русской Правды гривна кун делилась на 20 ногат, 25 кун, 50 резан и 150 вевериц. Ногата и куна были живыми, ходившими в обороте монетами. Ногатой называли полновесный дирхем хорошего качества, а куной — ходовой дирхем попроще. Резана появилась из простого хозяйственного затруднения: мелкой монеты торгу остро не хватало, поэтому дирхемы резали пополам, и обрезок получал собственное имя и собственный вес.
Веса этих номиналов реконструировал академик Валентин Янин, и его расчёты наглядно показывают, куда всё двигалось. В ранний период гривна тянула около 68,22 грамма серебра, ногата — 3,41 грамма, куна — 2,73, резана — 1,36. К двенадцатому веку та же счётная гривна кун весила уже 51,19 грамма, ногата — 2,56, а куна с резаной слились в одну единицу по 1,02 грамма. Получается, за полтора столетия счётная гривна потеряла четверть металла. Для меня это очень наглядная иллюстрация того, как незаметно утекает ценность, когда за ней не следишь.
2. Когда счётное имя оторвалось от реального серебра
Особенно интересно наблюдать, как гривна серебра разошлась с гривной кун. Гривна серебра — это слиток чистого металла весом около 204 граммов, а гривна кун — единица счёта. Поначалу они содержали одинаковое количество металла. Но к двенадцатому веку за одну гривну серебра давали уже четыре гривны кун. Причина понятна всякому, кто хоть раз держал в руках стёртую монету. Для расчётов по кунам шло серебро низкой пробы, монета изнашивалась, обрезалась, разбавлялась лигатурой, и счётное имя постепенно отрывалось от настоящего веса.
Одновременно вдвое обесценилась сама куна. В одиннадцатом веке гривна кун вмещала 25 кун, а в двенадцатом — уже 50. Название осталось прежним, но покупательная способность упала наполовину. Я часто думаю о том, что серебро, отложенное новгородцем при Ярославе Мудром, доходило до его правнуков суммой, которая на торгу означала вдвое меньше товара. Это очень похоже на то, как сегодня сбережения медленно тают, хотя номинал остаётся прежним.
3. Век без монеты: возвращение к натуральному обмену
Во второй половине двенадцатого века приток западноевропейской монеты прекратился, восточный пересох ещё раньше, а власти, способной наладить собственную чеканку, на раздробленной Руси не осталось. Наступил безмонетный период, растянувшийся на двенадцатый, тринадцатый и часть четырнадцатого века. Крупные расчёты перешли на слитки. Южная Русь считала шестиугольными киевскими гривнами весом от 163 до 165 граммов, север работал с новгородской гривной — длинной серебряной палочкой около 204 граммов. Такой слиток стоил целого хозяйства, и разменять его было нечем.
Мелкий оборот города и деревни вернулся к натуре. Связки беличьих и куньих шкурок, стеклянные бусы, шиферные пряслица из овручского сланца снова стали ходовым эквивалентом. Историки до сих пор спорят, насколько буквально работала эта меховая экономика и не преувеличивали ли её роль заезжие арабские путешественники. Но сам факт отхода от монеты к товарным деньгам у меня сомнений не вызывает. Это был вынужденный шаг, продиктованный отсутствием металла.
4. Новгород, 1228 год: когда цены взлетели за один сезон
Второй способ обесценивания работал быстро и жестоко. Мне особенно запомнилась история Новгорода 1228 года. Князь Ярослав Всеволодович привёл в город переяславские полки, собираясь идти на Ригу. Войско встало шатрами у Городища и по дворам в Славне, тысячи лишних ртов легли на городской торг, а год выдался неурожайным. Летописец записал итог сухо: вздорожало всё — хлеб, мясо и рыба. Хлеб покупали по 2 куны, кадь ржи стоила 3 гривны, кадь пшеницы — 5 гривен, кадь пшена — 7 гривен, и держалась такая дороговизна три года подряд.
Масштаб становится понятен, если сверить эти цены с нормами Пространной Правды. Корова оценена там в 40 кун, кобыла — в 60, вол — в целую гривну, овца и свинья — в 5 кун, баран — в одну ногату. Три гривны за кадь ржи, то есть за меру примерно на 230 литров зерна, складывались из полутора сотен кун и равнялись цене без малого четырёх коров. Шесть кадей пшена по ценам 1228 года обходились во столько же, во сколько Правда оценивала виру за убийство свободного человека. Такие параллели заставляют по-настоящему прочувствовать масштаб бедствия.
Обычная семья смерда таких денег в глаза не видела. Серебро в домонгольской деревне ходило редко, крестьянин рассчитывался зерном, отработкой и мехом, а монету видел разве что на большом торгу. Скачок цен доставал его иначе — через невозможность выменять на свой хлеб хоть что-то нужное в хозяйстве. Когда деньги обесцениваются, первыми страдают те, у кого их и так почти нет.
Затем стало хуже. В 1230 году дожди шли от Благовещения до Ильина дня, ударили морозы, и хлеб вымерз на корню. Кадь пшена поднялась до 50 гривен. Историк Николай Аристов пересчитывал эту цену на серебряный рубль своего девятнадцатого века и получал около 130 рублей за одну меру крупы. Новгородский архиепископ Спиридон распорядился устроить у церкви Двенадцати Апостолов общую могилу, скудельницу, и приставил к ней человека по имени Станила. Туда свезли 3030 тел. Весной пришлось копать ещё две ямы — в конце Чюдинцевой улицы и у Рождественской церкви. Живые ели липовый лист, берёзовую кору, мох и сосновую иглу. Голод оборвался только в 1231 году, когда в город пришли корабли немецких купцов с зерном и мукой.
5. Уроки средневекового обесценивания
Русское средневековье знало обе формы обесценивания денег. Первая шла тихо и растягивалась на поколения: счётная гривна незаметно худела, а старое привычное имя начинало означать вдвое меньше металла. Вторая приходила за один сезон, когда неурожай вместе с постоем княжеского войска умножал цену зерна в разы, и серебро в сундуках переставало что-либо значить, потому что купить на него было нечего.
Разница с современностью только в механизме. Печатного станка Русь не знала, и денежную массу никто не раздувал сознательно. Обесценивание приходило снаружи — из истощённых рудников Мавераннахра, из перерезанных торговых путей, из дождливого лета и чужих полков под городом. Но итог для человека с гривной в мошне выходил ровно тот же, что и восемь веков спустя. Когда деньги теряют ценность, неважно, что стало причиной — рудники, война или рост количества небоскребов в столице. Важно лишь то, что сбережения перестают работать на человека.