Ситуация на продовольственном рынке в этом году выглядит как минимум противоречивой. С одной стороны, статистика зафиксировала первую с середины августа дефляцию — символическое снижение потребительских цен на 0,04% за неделю. С другой — отдельные категории товаров демонстрируют уверенный рост, который ощутимо бьет по кошельку покупателей. Взять хотя бы овощной сегмент: огурцы прибавили более 6% за неделю, томаты — около 4%. А куриное мясо, которое вместе с говядиной удерживает лидерство по темпам удорожания с начала года, продолжает свой восходящий тренд.
Мне кажется особенно странным тот факт, что параллельно с подорожанием продуктов закупочные цены у сельхозпроизводителей демонстрируют обратную динамику. Бензин, который недавно был главным источником тревог для всех участников рынка, тоже начал дешеветь — снижение составило 2% за неделю. Логика подсказывает: если падают издержки на топливо и закупочные цены у аграриев, то и конечная стоимость на полках должна хотя бы стабилизироваться. Но реальность опровергает эти ожидания.
Наблюдая за происходящим, я все чаще задаюсь вопросом: где именно возникает тот разрыв, который позволяет розничным ценам расти при падающих закупочных? Ведь если рассматривать ситуацию с точки зрения фермера, то предпосылок для удорожания действительно не просматривается. Кормовая база в этом году оказалась на редкость дешевой — пшеницу скупают по 6-7 рублей за килограмм, что вдвое ниже прошлогодних значений. Казалось бы, при такой экономике себестоимость мяса должна снижаться, а вслед за ней и розничные цены. Однако на практике происходит обратное.
1. Куда исчезает логика ценообразования
Представители фермерского сообщества открыто говорят о том, что не видят объективных причин для роста цен на мясную продукцию. Закупочная стоимость говядины, например, упала, и производители мяса оказываются в парадоксальной ситуации: они получают меньше за свою продукцию, но при этом ритейл повышает ценники для конечного потребителя. Возникает ощущение, что в цепочке между полем и прилавком кто-то искусственно накручивает маржу, пользуясь общей неопределенностью на рынке.
Стоит признать, что подобные диспропорции накапливались не один месяц. С начала года курятина подорожала на 17%, говядина — на 11%. Официальные объяснения сводятся к эффекту низкой базы и накопленным издержкам производителей. Но когда фермеры в один голос заявляют, что никакого роста издержек не наблюдают, доверие к таким версиям начинает таять. Я склоняюсь к мысли, что мы имеем дело с желанием отдельных участников рынка извлечь сверхприбыль из сложившейся конъюнктуры.
Отдельного внимания заслуживает ситуация с сезонными овощами. Традиционно осенью огурцы и томаты остаются относительно доступными вплоть до середины ноября. В этом году период дешевых овощей оказался заметно короче. Причин тому несколько, и они наслаиваются друг на друга, создавая кумулятивный эффект. Летний топливный коллапс, который формально уже позади, успел заложиться в стоимость продукции по всей цепочке поставок. Коммунальные тарифы выросли, а тепличные хозяйства напрямую зависят от электроэнергии. Сезон грунтовых овощей завершился раньше обычного, и рынок переключился на более дорогую тепличную продукцию.
2. Фермеры не выигрывают от роста цен
Распространено заблуждение, что подорожание продуктов автоматически означает рост доходов сельхозпроизводителей. На практике это далеко не так. Я неоднократно слышал от аграриев, что их финансовое положение не улучшилось, несмотря на высокие розничные цены. Логистика, топливо, запчасти, оплата труда сотрудников — все эти статьи расходов выросли настолько, что съели потенциальную дополнительную выручку. Плюс ко всему добавился острый дефицит кадров, который заставляет работодателей повышать зарплаты, чтобы удержать персонал.
Внешние факторы тоже играют свою роль. Конфронтационная ситуация на международной арене ограничивает доступ к некоторым ресурсам и технологиям, что косвенно влияет на себестоимость производства. В таких условиях фермеры оказываются зажатыми между растущими затратами и падающими закупочными ценами, а конечный потребитель при этом видит только рост ценников в магазинах. Получается, что в выигрыше остаются лишь посредники, контролирующие каналы сбыта.
Есть еще один любопытный тренд, который я наблюдаю из года в год. В медийном пространстве всегда находится продукт, который можно назвать «королем инфляции». В разное время эту роль исполняли гречка, молоко, яйца, картофель. Прошлой зимой и ранней весной всеобщее внимание привлекли огурцы, чьи цены взлетели до небес. СМИ писали о них, депутаты требовали разобраться, антимонопольные органы обещали провести проверки. Но, как это обычно бывает, время оказалось лучшим регулятором — сезон сменился, и цены естественным образом скорректировались.
Сейчас огурцы, несмотря на недельный рост, стоят почти на 40% дешевле, чем в начале года. И о них благополучно забыли, переключившись на новые информационные поводы. Эта цикличность наводит на мысль, что многие ценовые всплески носят временный характер и связаны скорее с сезонными факторами, чем с фундаментальными изменениями в экономике. Однако для покупателя, который видит ценник в конкретный момент, эти теоретические рассуждения не имеют значения.
3. Скрытые механизмы влияния на цены
Сокращение числа ресторанов — еще один фактор, который редко обсуждается в контексте розничных цен, но оказывает на них существенное влияние. Заведения общественного питания всегда были важными партнерами для поставщиков, обеспечивая стабильный товарооборот и позволяя удерживать адекватные цены для всех категорий клиентов. Когда рестораны закрываются, поставщики теряют значительную часть выручки, и эта потеря перекладывается на розничных покупателей.
Ситуация усугубляется, когда заведения закрываются с долгами. Невозможность взыскать средства за поставленную продукцию вынуждает поставщиков годами судиться, оставаясь и без денег, и без клиента. В результате они лишаются возможности предлагать хорошие цены розничным покупателям, что напрямую отражается на полках магазинов. Я вижу в этом замкнутый круг: падение потребительского спроса ведет к закрытию ресторанов, что бьет по поставщикам, которые в ответ вынуждены повышать цены, а это еще больше снижает спрос.
Ассортиментное оскудение — еще одно следствие этих процессов. Рестораны заказывали разнообразные виды сыров, овощей, мясной продукции, которые параллельно попадали и в розничную продажу. С их уходом поставщики сокращают номенклатуру, ориентируясь только на наиболее ходовые позиции. Покупатель в итоге получает меньше выбора и более высокие цены за то, что осталось.
Отдельная история — уход с рынка армянских поставщиков овощей и фруктов. Их продукция, включая знаменитые абрикосы и шелковицу, была важной частью ассортимента, особенно в сезон. Вынужденное исчезновение этих игроков не только сократило разнообразие, но и повлияло на общий уровень цен, поскольку конкуренция на рынке снизилась. Теперь покупателям приходится довольствоваться тем, что предлагают оставшиеся поставщики, а те, в свою очередь, не стесняются диктовать свои условия.
Если же говорить об общем уровне инфляции, то каждый отдельный продукт, будь то бензин, овощи или мясо, занимает не столь большую долю в потребительской корзине, чтобы кардинально влиять на индекс. Тот же бензин при всей его значимости — это лишь около 5% корзины. Овощи и того меньше. Поэтому паника вокруг отдельных товаров, хоть и понятна с эмоциональной точки зрения, с макроэкономической перспективы выглядит несколько преувеличенной. Инфляционные всплески по отдельным позициям приходят и уходят, а общий тренд остается относительно стабильным.
Тем не менее, для рядового покупателя, который каждую неделю ходит в магазин, эти статистические нюансы не имеют значения. Он видит конкретные цифры на ценниках и делает выводы на основе личного опыта. И когда огурцы дорожают на 6% за неделю, а курица с начала года прибавила 17%, никакие разговоры о низкой базе и сезонных факторах не убедят его в том, что все под контролем. Я полагаю, что именно этот разрыв между макроэкономической картиной и повседневным потребительским опытом и порождает то недоверие, которое мы наблюдаем в обществе.