Праздничная суета окончательно отступила, и жизнь снова вошла в привычное русло. Отгрохотали салюты, опустели столы, а портовые будни вернули прежний ритм. Судоходная линия ожила с новой силой — поставки фруктов и овощей возобновились, и склады требовали пополнения после затяжных выходных.
Основной грузопоток в тот период составляли лук и картофель. Чтобы справиться с объемами, пришлось перестроить логистику: мы начали фрахтовать обычные вентилируемые сухогрузы и даже укладывать палеты в два яруса. Владельцы судов, которые возили из России металл и другие массовые грузы, охотно соглашались на обратном пути зайти за овощами. Для них это было куда выгоднее, чем возвращаться в Петербург порожняком. Ставки фрахта стали вполне разумными, себестоимость морской перевозки снизилась, а маржа заметно подросла. Отгрузки шли по одной, а временами и по две в неделю. Разгрузка теперь происходила не только в Ломоносове, но и на других причалах, оборудованных кранами. Судостроительные и судоремонтные предприятия, оставшиеся без профильных заказов, организовали коммерческие стивидорные компании. Наши теплоходы нередко обрабатывались на Балтийском заводе, где сегодня строятся атомные ледоколы, или в Рыбном порту.
Ильичев ходил в приподнятом настроении и вынашивал планы глобального масштаба. Ему виделось, что наша компания сможет охватить мировые морские перевозки. Он напоминал Ленина, которого Герберт Уэллс называл «кремлевским мечтателем», но с одной существенной разницей: вместо мировой революции Ник грезил о разветвленной сети судоходных линий, опутывающих земной шар.
1. Контейнерная линия без грузовой базы
Вторым проектом стала контейнерная линия между Гамбургом и Ломоносовым. Мы взяли в тайм-чартер небольшой речной теплоход-контейнеровоз «Берсут» вместимостью всего шестьдесят восемь контейнеров в двадцатифутовом эквиваленте. Грузовой базы не было — понадеялись на заверения немецкого агента, который обещал найти груз на Россию. Какое-то количество контейнеров удалось собрать, но этого едва хватало, чтобы выйти в ноль. Чтобы хоть как-то свести концы с концами, на Европу судно грузили массовым грузом. Это создавало дополнительные сложности: порожние контейнеры застревали в Ломоносове, и их пришлось вывозить позже на других судах. В тот период мне приходилось одновременно руководить двумя линиями из тесного офиса в бывшем портовом общежитии, где был один телефон, совмещенный с факсом. В итоге контейнерная линия сошла на нет, а теплоход мы вернули владельцу досрочно. Зато выводы из этой истории я сделал серьезные.
Ник тем временем не унывал. Он заказал из Голландии белые доски с разноцветными маркерами и принялся рисовать схемы, проверяя на мне свои замыслы. Однажды он предложил взять в тайм-чартер судно типа ро-ро, грузить его в Европе фурами, а в Петербурге выгружать на контейнерном терминале, чтобы фуры своим ходом уходили к месту назначения. Идея выглядела красиво, но я сразу спросил про деньги и базовый груз. Ник отмахнулся, мол, у Григория есть голландский перевозчик Манфред с тремя сотнями фур. Я возразил, что фуры нужно подключать к питанию на борту, а в межсезонье грузить ро-ро будет нечем. Ильичев в очередной раз назвал меня бескрылым, но практика всегда подтверждала мою правоту. Бизнес-план поручили Джиллу, и у него получилась увесистая папка с расчетами по портам, фрахту и вместимости судов. Он же договорился о встрече с Манфредом в Роттердаме.
2. Голландские переговоры и дорожные впечатления
Дополнительно нас пригласили в Гронинген, на север Голландии. Местные порты Эмсхафен и Дельфзил остро нуждались в грузах, и администрация решила собрать русские морские компании для переговоров с голландскими фирмами. Наша компания, которую Ильичев назвал «Каролайн», уже работала в Эмсхафене, поэтому приглашение получили и мы. Ник с супругой вылетели раньше, а я отправился через два дня. Двести долларов на всякий случай все же взял — на «кремлевских мечтателей» полагаться не всегда разумно.
В Роттердаме мы с Джиллом подъехали к гостинице «Хилтон» на его серебристой «Хонде Аккорд». Встреча с Манфредом прошла в ресторане. Владельцу парка рефрижераторных фур схема показалась интересной, но он ждал точную ставку и обещал подсчитать количество грузовиков, которые можно задействовать на линии. Договорились созвониться после Гронингена.
На следующий день мы втроем двинулись на север на арендованном Peugeot 405. По пути заехали в Заандам, где сохранился домик Петра. Меня поразила крошечная кровать, на которой двухметровый царь мог только полулежать. Затем остановились в Дельфте, известном производством фаянса с бело-синей росписью, напоминающей Гжель. Центр городка был заполнен магазинчиками, и Людмила надолго увлеклась выбором керамики.
В Гронинген прибыли к вечеру и разместились в гостинице «Мартини Холл». На переговоры съехались представители двенадцати петербургских фирм. Нас возили на микроавтобусах по разным морским компаниям, где мы обменивались информацией и искали точки соприкосновения. Такое общение оказалось утомительным, особенно для Людмилы, не говорившей по-английски. Она сопровождала мужа, видимо, чтобы контролировать его поведение. Впрочем, на деловых встречах алкоголь не предлагали. Зато по возвращении в гостиницу Ник тайком от жены спускался ко мне в номер, и мы опустошали мини-бар, который, к слову, приглашающая сторона не оплачивала.
3. Порт Эмсхафен и ужин во дворце
На третий день мы поехали в порт Эмсхафен, где я наконец познакомился лично со старшим стивидором Гердом Мартини. Он оказался добродушным, очень крупным мужчиной с огромными трудовыми ладонями, больше похожим на фермера, чем на портового служащего. Я поинтересовался, не ему ли принадлежит гостиница «Мартини Холл». Усмехнувшись, он ответил, что это однофамилец. Также Герд сообщил, что вечером нас ждет праздничный ужин во дворце для российской делегации.
Людмила настолько устала от поездок и непонятных разговоров, что ехать отказалась, сославшись на головную боль. Дворец оказался скромным — не чета Павловску или Петергофу. Двухэтажный особняк какого-то маркиза. Зато в бывшей конюшне располагался французский ресторан, который впечатлил. Красивый бар на входе, большой зал с круглыми столами, мельхиоровые салфетницы, огромные тарелки с маленькими порциями и вино без ограничений. Когда подали мороженое — крошечный прямоугольник, одиноко лежащий посреди огромного блюда, — я не удержался и спросил официантку, нельзя ли мороженого побольше, а тарелку поменьше. Джилл и Мартини лишь посмеивались.
После ужина всех пригласили в бар, напитки тоже оплачивала принимающая сторона. Вечер становился живее. У стойки выстроилась очередь. Ник вцепился в спор с представителем «Союзимпорта», компании, контролировавшей регулярные поставки лимонада «Херши» в сорокафутовых контейнерах. Такой грузопоток вызывал у Ильичева ревность — он мечтал заполучить его на нашу линию. Спор затянулся, но представитель явно не проявлял интереса, а Ник все не отставал, попутно заказывая себе коньяк.
Мы с Джиллом и Мартини пили «Блэк Лейбл» и наслаждались вечером. После третьего стакана Джилл незаметно исчез. Мартини объяснил, что тот всегда уезжает, когда чувствует, что ему достаточно. Народ постепенно рассредоточивался по бару, выходил на улицу. Весна в Голландии уже давала о себе знать теплом. Я разговорился с симпатичной девушкой из компании «Мортранс». Беседа складывалась легко, и мне казалось, что взаимная симпатия очевидна. Ник же продолжал что-то доказывать представителю «Союзимпорта». К вечеру гости начали разъезжаться, моя собеседница тоже уехала. Появившийся Мартини с тревогой сказал, что Ника пора увозить. Он был прав — Ильичев уже с трудом держался на ногах.
Вернувшись в гостиницу, я услышал телефонный звонок. Будучи уверенным, что звонит та самая девушка из «Мортранса», я радостно выпалил: «Маша, привет! Зайдешь?» В ответ раздался укоризненный голос Людмилы Ильичевой: «Не уследил». Короткие гудки. Поручения мне не давали, но виноватым я все равно оказался. А Ник в тот вечер все-таки напился.